Главный литературный бестселлер этого года расколол Германию на два непримиримых лагеря. После того как выяснилось, что семнадцатилетняя Хелене Хегеманн многое скопировала из блога, дискуссия о её первом романе Axolotl Roadkill закипела с новой силой.
Ни одна книга в Германии не вызывала таких длительных споров, как литературный дебют семнадцатилетней Хелене Хегеманн.
Поражённые критики ведущих изданий сравнивали её книгу Axolotl Roadkill то с дебютом Франсуазы Саган, то с шаровой молнией. Они не отказались от своих слов (как выяснилось в спецопросе, проведённом газетой Süddeutsche Zeitung) и после того, как в книге нашли прямые заимствования из блога берлинского блогера Airen.
«Сообщения с фронта Хелене Хегеманн», как их давеча назвали в Die Zeit, продолжают поступать: едва ли не на лучшей сцене Германии ― в гамбургском Талиа-театре ― уже приступили к постановке спектакля по мотивам её романа.
Начинала Хегеманн именно как драматург: в 2007 году на подмостках другого театра состоялась премьера её пьесы «Ариэль», а в 2008-м на экраны кинотеатров вышел фильм «Торпеда», который она сняла по своему сценарию, написанному, когда ей было четырнадцать лет.
Фильм получил приз Макса Офюльса на кинофестивале в Саарбрюккене. Книга «Аксолотль, сбитый на дороге» выдвинута на главную премию Лейпцигской ярмарки. Обвинения Хегеманн в плагиате не заставили номинаторов изменить своё решение.
Непрерывность луна-парков
«…Меня утешает мысль о том, что, может быть, он напишет про нас, ― веря, что придумывает, напишет рассказ про аксолотлей…»
Такими словами кончается рассказ Кортасара, герой которого каждый день ходит в зоопарк и там часами взирает на аксолотлей, пока в какой-то день не оказывается внутри аквариума, заключённый в тело одного или даже сразу нескольких личинок. Он смотрит оттуда на человека, который был им самим, как тот поворачивается и уходит.
Вполне естественно, ещё до того, как я прочитал Axolotl Roadkill, первый вопрос, который захотелось задать её автору, ― это читала ли она рассказ Кортасара и не исполняет ли своей книгой желание «рыбки с золотистыми глазами».
Позже ― опять-таки, до того, как я прочёл книгу, но целый месяц, без преувеличения, ежедневно читал или просматривал в отделах культуры трёх главных немецких газет статьи о 17-летней Хелене Хегеманн, ― я как-то забыл о сигнификанте названия, такие там бушевали страсти в этих статьях и такие там то и дело намечались рокировки, что аксолотль как-то вылетел из головы. Разве что однажды я снова вспомнил о нём, когда оказалось, что блогер Airen, у которого Хегеманн списала несколько пассажей, уезжал на два года в Мексику, где нашёл свою вторую половину, после чего, кстати, перестал писать блог.
Что-то шевельнулось в голове тихонько, как лапка аксолотля кисти Кортасара: Мексика ― как раз родина личинок, которые, как известно, не развиваются во взрослую особь.
Именно поэтому у книги Хелене Хегеманн такое название, героиня где-то говорит об этом с предельной прямотой: «Я точно знаю, чего я не хочу. Я не хочу взрослеть».
Но это, что называется, промелькнуло в шуме, который стоял в голове от небывалого спора, месяц тянувшегося на страницах немецких «фейлетонов», то бишь, разделов культуры, и больше вопрос «А читали ли вы Кортасара?» у меня в голове не всплывал вплоть до того момента, пока я не прочёл последнюю страницу романа, где мать и дочь не то чтобы меняются местами... Нет, забыл, ещё в одном месте, прочитав, как кто-то пересказывает «телегу» про маленьких рыбок, которых научились запускать в кровь, так что они плавают по сосудам живого человека… Я ещё один раз подумал о Кортасаре, и всё, больше никаких связей, разве что самый общий фон: бесконечные диалоги, цитаты, много музыки, только не джаза, но и не только техно, в саундтреке книги встречаются и Леонард Коэн, и Portishead, и другие ― я уже всех не вспомню.
Не хочу взрослеть
На прошлой неделе автор через день после своего 18-летия выступала в мюнхенском Литературном доме вместе с двумя другими главными номинантами премии Лейпцигской книжной ярмарки, а на следующий вечер ― соло в театре Каммершпиле.
Я не пошёл ни туда ни сюда, но если бы и пошёл, то вряд ли бы спросил о Кортасаре. И не потому, что не читать Кортасара стыдно; в Германии он, кстати, вообще не так известен, как в России, многие мои знакомые от меня же впервые услышали его имя. Притом что одна из них по профессии литературовед.
Ничего удивительного, одни авторы имеют большую известность за одной границей, другие за другой, не говоря о том, что в СССР переводили несравнимо меньше иностранных писателей, чем в той же ФРГ, так что не заметить среди них Кортасара было труднее. Или попросту невозможно.
Но я не поэтому не стал бы задавать вопрос, даже если бы пошёл на вечер, а потому, что после истории с блогером Айреном, у которого Хелене Хегеманн позаимствовала несколько описаний, задавать девушке вопрос, начинающийся словами «А не читали ли вы…», согласитесь, как-то некрасиво.
Помимо блогера Айрена, в книге Хегеманн использованы ещё многие источники, и в следующих изданиях они все будут указаны ― об этом взволнованной общественности сообщила пресса.
Хотя кажется, что это не так уже важно. Во-первых, сразу, в первом издании книги, в конце выражена благодарность целому ряду лиц, среди которых есть… и блогер Айрен.
Что до Дэвида Фостера Уоллеса, который будет впредь упомянут в числе использованных источников, так ведь в книге он и так цитируется открыто.
Отрывок из его текста ― эпиграф к главе и подписан его именем, вот же, чёрным по белому...
Ну, может быть, я не заметил каких-то скрытых цитат из него же, но важно вот что: список людей, которых Хегеманн благодарит в конце книги, завершает Кэти Акер, причём именно ей там выражена особая благодарность.
А Кэти Акер была известна не в последнюю очередь своей концепцией свободного пользования всеми пишущими людьми результатов деятельности друг друга ― так называемый плагиаризм.
Вот и Хегеманн: «Если микс, «мэш-ап» так этаблировал себя в современной музыке, в искусстве, почему литература должна оставаться исключением?» ― восклицала она во время набиравшего силу спора, «разделившего страну на два лагеря» (такие вот ещё вчера были заголовки газет).
На меня восклицание Хегеманн не подействовало убедительно: я за то, чтобы литература оставалась исключением. Но зато на меня подействовала арифметика: да, содрала, но 2 страницы из 203. По-моему, это ещё не так страшно, нет?
Не говоря о том, что одна из заимствованных фраз в таком контексте звучит уже просто до смешного самореферентно: «Berlin is here to mix everything with everything» ― вот так вот дословно, и у Хегеманн, и у Айрена.
Нет, я не сверял книгу Хегеманн со Strobo (так называется изданный книгой блог блогера Айрена), это не поленился сделать кто-то во Frankfurter Allgemeine.
Там были приведены все без исключения заимствованные строчки, с указанием страниц, абзацев.
Некоторые видоизменены и узнаваемы только по каким-то общим прилагательным, которых ― прилагательных ― у Хегеманн вообще-то немного и существенная часть имеет приставку «мега-».
Но некоторые предложения действительно взяты методом copy and paste. Видимо, плагиат ― это лёгкая и заразная тема, и я вот тоже сбиваюсь на неё, хотя и сказал, совершенно искренне, что для меня она была закрыта простой арифметикой: 2/203.
Отцы и дети. Дочки-матери
Для «пострадавшего» же блогера Айрена тема была закрыта тем, что его книга сейчас лежит во всех книжных рядом с «Аксолотлем, сбитым на дороге» Хелене Хегеманн, и, более того, вскоре её переиздадут бóльшим тиражом.
Причём это будет уже не маленькое неизвестное издательство Sukulture, а тот же самый реномированный Ullstein, выпустивший «мегахит» Хегеманн.
Да, а денежная компенсация за моральный ущерб блогеру уже была выплачена независимо от этого. Так что тема вроде бы закрыта полностью.
Ну, остаются всякого рода недоумения, выражаемые в интервью:«Почему у неё так, а у меня не так, там умопомрачительный тираж, там телевидение, там вся пресса, а тут 300 проданных экземпляров…»
Один из которых купил на Amazon Карл Хегеманн, отец писательницы, известный немецкий интеллектуал и драматург, работавший в берлинском Фолькстеатре, а теперь профессорствующий в Лейпциге.
Купил и послал дочке в подарок, который пришёлся весьма кстати. Девочка не сразу призналась, что читала Айрена не только в Сети, но и выпущенного книгой… Ну и что, всё равно 2/203, точка.
На остальных страницах бестселлера можно, конечно, различить голоса многих авторов, от Уоллеса до Эллиса…
Ну, где-то возникает, скажем, Брет Истон Эллис, героиня начинает вдруг подвергать своих близких изощрённым пыткам, и это звучит вполне в духе «Американского психопата»…
Но довольно быстро, мимолётно, да и после Эллиса это уже столько раз было, что ни в этом, ни в других случаях ощущения толчеи «использованных» авторов у меня при чтении не возникало. Не говоря о том, что в случае Хегеманн, в отличие от Эллиса, не сомневаешься ни на секунду: всё это происходит только в воображении героини.
В книге нет многоголосия, всё время слышен один голос ― голос героини, шестнадцатилетней бесприютной девочки с уютным домашним именем Мифти. «Хайлиге Мифти!» ― так начинают свои мейлы некоторые её подруги, но ещё красивее звучало бы «Хайлиге Хелене!», то есть «святая Елена», не правда ли?..
Кто-то из критиков написал, отдавая книге должное, что она тем не менее не является «голосом поколения». Другой, не менее авторитетный, сравнивал книгу с «шаровой молнией, залетевшей в немецкую литературу».
Я дочитал книгу до конца и пытаюсь сформулировать своё ощущение, но это плохо получается. Сказать, что оно неоднозначное… Да нет, хорошая книжка, чего там. Ровная, и при этом есть ритм... Сюжета как такового нет, так, диалоги, сцены...
Девочка, выросшая с матерью ― наркоманкой, алкоголичкой, шизофреничкой, садисткой, etc., в тринадцать лет эту свою какую-никакую мать теряет. То есть та умирает, и девочка отправляется в Берлин, где находит своего отца, известного «левого интеллектуала с доходами намного выше среднего».
Девочка растёт на всевозможных диких пати. К своим шестнадцати годам она перепробует все виды наркотиков и разновидностей секса, причём что с мужчинами, что с женщинами.
Очень часто встречаются такие слова, как «сперма», «блевотина», «анальный секс». И, конечно же, «шайсе», «немецкое говно», употребляемое в тексте как в широком, так и в самом что ни на есть узком смысле.
Диалоги и внутренние монологи демонстрируют начитанность для девочки, не делавшей «абитур», почти неслыханную: звучат фразы в духе Фуко, Лакана… Мифти отдаёт себе отчёт буквально во всём. Она осознаёт, что взрослым вокруг неё нравится видеть в ней такого «коллективного оракула», «маленького дьявола».
Но к своим шестнадцати годам она уже успевает устать от этой роли, она чувствует себя «полностью поломанной» и в то же время «кокетничает с этой своей поломанностью».
«Всё имеет право быть, в том числе героин» ― и сразу после этих слов идёт крик, набранный курсивом: «Достоевский, помоги мне!»
Много откровенно описанного секса, орального и анального. Последний большей частью воображаемый, а первый реальный, хотя порой тоже непонятно, где это происходит…
В том смысле, что один из эпизодов напомнил старый короткий анекдот: «Слушай, я ничего не пойму: она говорит, что это случилось в каком-то экстазе… А я же точно помню, что это было в сарае!»
Но это уж, как говорится, каждый понимает в меру своей распущенности. Я же имею в виду сцену в книге, где описывается оральный секс на открытом воздухе и в горизонтальном положении.
А на следующий день героиня узнаёт по телефону, что на самом деле всё было в квартире, где она перед этим устраивала хаос и, между прочим, «сдирала со стен картины Павла Пепперштейна».
«Ты что же ничего не помнишь, хотя ты не принимала никаких наркотиков ― вот что самое страшное!», ― говорит ей её приятель. Но такие моменты ― совсем без экстези (ну или кетамина, кокаина, «спида», МДМА) ― бывают в жизни героини редко.
Она ощущает себя инопланетянином, «чужим» с далёких звёзд, «завладевшим вот этой сосудистой системой, лёгкими, бронхами, с целью… Ну, понятно».
Когда приезжают полицейские, чтобы забрать её разбушевавшуюся мамашу, и один из них обращается к ней на «вы», героиня вдруг говорит ему: «Почему вы мне выкаете? Мне же шесть лет».
Полицейский даже не знает, что сказать…
Роль маленького старичка знакома Мифти с раннего детства, и в своём новом окружении она тоже периодически сама вспоминает и напоминает окружающим: «Я же малолетняя, мне только шестнадцать».
Это напоминание кажется адресованным и читателю, которому иногда трудно поверить, что всё это написано семнадцатилетней. И не столько из-за «опытов», которые она описывает, сколько из-за того, как она это делает.
Количество ассоциаций, в том числе литературных, которые проходят ежесекундно через голову Мифти огромно. Она постоянно рефлексирует, отдаёт отчёт, эпизод с потерей памяти, который я упомянул, потому и выделяется, что это исключение, маленький островок несознанки на фоне постоянной повышенной осознанности.
Где-то посреди этого хаоса героиня действительно покупает аксолотля и дальше шествует с ним вместе ― несёт его в такой специальной сумочке с водой, сквозь бесконечные пати, общественные туалеты, где-то теряет, но потом, кажется, снова находит.
Кончается вся эта жутковатая игра в дочки-матери взглядом в зеркало. И одновременно из зеркала, ― тут я и вспомнил ещё раз на секунду о кортасаровском «Аксолотле».
В письме с того света мать пишет Мифти о том, что мир поскорее должен от неё избавиться, и спрашивает, неужели она такая дура, что не понимает, кого она на самом деле видит в зеркале?
А если понимает, то «какого же чёрта ты на меня так смотришь?!». Впрочем, я тут же подумал, что это вообще относится ко всем отражениям, проекциям, и не так важно, знает ли аксолотль Хегеманн об аксолотле Кортасара.
Оба ― животные скорее экзотические, чем эзотерические. И, кстати, чего в книге Хегеманн точно нет, так это эзотерики: героиня её сразу же чувствует и на дух не переносит.
Хотя, впрочем… «Смерть для меня ― это что-то слишком эзотеричное», ― говорит она. «Что же тут эзотеричного? ― спрашивает её подруга. ― Смерть есть смерть, точка». ― «Да… ты права, наверно».
Дистанция
В каком-то из интервью Хегеманн призывала не идентифицировать себя со своей героиней. Говорила, что это скорее был «такой эксперимент».
После того как оказалось, что описание некоторых «стробоскопических эффектов» она позаимствовала из книги Strobo, охотно веришь, что между нею и Мифти существует то, что раньше, по крайней мере, считали одним из необходимых условий возникновения литературы: дистанция.
И когда читаешь интервью с «обкраденным блогером», который восклицает «То, что для неё роман, ― для меня моя жизнь. Я всё это переживал на самом деле!» ― а потом читаешь, после книги Хегеманн, его книгу, то видишь разницу и понимаешь, как важно это требование хотя бы короткой, но всё-таки дистанции между автором и героем, между автором и Ich-Erzähler (рассказчиком).
Да, наверно, отстранение всё-таки сохраняется, или, точнее, работает, и всё это обстоит вовсе не так, что якобы это сохранение дистанции нужно только тем, кто хочет, чтобы всё оставалось на своих местах. Всё и все. Хотя так считает по крайней мере половина «расколотой нации», видя во всей этой истории вокруг Хегеманн ещё одну манифестацию вседозволенности богемы, связанной с «литературным истеблишментом» и со средствами медиа.
Серьёзные дяди, критики, да, писали статьи в таком духе, что вундеркинд вунеркиндом (вундеркинд, кстати, даже не потому, что написала в семнадцать лет книгу, а потому, что в двенадцать лет ― пьесу, которую поставили в театре, а в пятнадцать ― сценарий фильма), а неплохо бы… Ну, как в стихотворении Давида Самойлова, «и кто сказал, что гения нельзя пороть»…
После чего звучал ответ из лагеря энтузиастов и сторонников книги, в котором было много таких творческих людей, как Дюрс Грюнбайн и Максим Биллер… А на следующий день снова: «богэма», «вседозволенность», «плагиат есть плагиат есть плагиат», ― и этот спор, казалось, никогда не умолкнет.
Но вот он наконец умолк, а книгу я тем временем дочитал, убедившись, что ответ на вопрос, который был у меня перед этим, на самом деле не имеет никакого значения.
И вот уже совсем ни к чему (ну, может быть, выплыло, потому что задумался о дистанциях) вспомнились строчки одного писателя, который мало того, что сам дистанцию не сохранял, так был ещё и уверен, что её не существует и между другими авторами и их героями.
Поэтому, описывая в стародавней прозе свою тогдашнюю рабочую комнату, ну, какую-то там контору эпохи застоя, он писал, что там стоит аквариум, «в котором живёт Кортасар».
Только об этом знает он один ― автор тех, не этих строчек. Ну, то есть вот, насколько я помню, примерно так он тогда писал: «…ведь никто же не знает, что это тот самый аксолотль, который Кортасар».
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- В конце концептуализма.
Антиномии-8. Не дожидаясь пинка, или Нужен ли нам второй Сорокин? - С этим делом как с сексом.
Прозаики Владимир Лорченков и Александр Силаев о «молодой» литературе и писательском призвании в современных условиях. - Цеховики, наденьте ордена.
Как быть с глаголом «вставлять»? - Но здесь забавно. Здесь так забавно (4).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - А мы в чулане, с дырой в кармане (3).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - У вас есть гиппопотам? (2).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - Эй, вы, как живётся там? (1).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - Винтики и шпунтики.
«Литература online». Интернет против корпоративного элитизма. Шенгели об Америке и Европе. Подборка Александра Носкова в «Знамени». - Навстречу «Букеру».
Специальный выпуск «Литературы online». Заочный круглый стол литературных критиков, посвящённый литературным премиям. - Литературные джунгли.
«Литература online». Писатели прославленные и писатели забытые. Судьба поэтессы. Главы учебника, написанные Шаргуновым, Емелиным и Воденниковым: фантазии на тему.
