После того как у Триера обнаружились способности к чёрному юмору, «Меланхолия» оказалась несколько в тени призывов к политкорректности. Последняя картина ну-не-такого-как-все датчанина оказалась не столь радикальной, как его предыдущая работа («Антихрист») или даже его неуклюжая речевая эскапада в Каннах. Однако «Меланхолия», вышедшая недавно в российский прокат, нисколько от этого не проигрывает. Фильм — притча, жанр — насмешка, стиль — нуга.
После первых гипнотизирующих кадров-видений зритель наблюдает за начинающейся церемонией свадьбы.
Правда, фамилия режиссёра подсказывает, что чего-чего, а уж о том, чтобы нормально пожениться, здесь можно даже не мечтать.
Рекламный копирайтер Джастин (Кирстен Данст) сначала опаздывает на собственную свадьбу, а затем и вовсе доводит её до полного абсурда (вступая во внебрачные отношения с одним из гостей на поле для гольфа).
Собственно, до абсурда доводят этот праздник почти все его участники.
Мать Джастин (Шарлотта Ремплинг) смакует во все стороны оскорбления, босс Джастин пытается «расколоть» невесту на новый рекламный слоган, сулящий, видимо, неплохие деньги, сестра Джастин Клэр (Шарлотта Генсбур) ведёт церемонию так, как если бы это был экзамен по уголовному праву.
В итоге свадьба заканчивается полным фиаско — невеста с женихом (Александр Скарсгорд) расходятся, удручённые гости разъезжаются, муж Клэр (Кифер Сазерленд) подсчитывает, во что ему вся эта «фиеста» обошлась, а в это время к Земле под вагнеровскую музыку приближается планета Меланхолия.
Во второй части фильма две планеты встречаются, апокалипсис всё-таки происходит, вот только трагедией он совсем не кажется, скорее логичным и даже каким-то отчаянно светлым финалом всей истории.
«Меланхолию» можно расценивать и как фильм о конце света, и как фильм-притчу. Мне больше по душе второе, хотя и первое прочтение (просматривание) весьма увлекательно.
Фон Триер рассказывает о катастрофе отстранённо и при этом эффектно — красота фатального столкновения его завораживает, а последствия не очень-то смущают.
В самом начале фильма режиссёр запускает механизм — скорогрядущий апокалипсис, — который в конце концов срабатывает.
Тот же принцип лежит в основе триеровской «Танцующей в темноте» или, скажем, романа Иэна Макьюэна «Амстердам».
Если фатальная машина заработала, ничто уже её не остановит. Мы знаем, что апокалипсис обязательно произойдёт, и весь фильм ждём, что случится нечто такое, что его предотвратит.
Но ничего такого не происходит.
И мы вместе с режиссёром смакуем это зрелище, находим его по-вагнеровски красивым, масштабным, наслаждаемся эффектным финалом — как наслаждались (внутренне протестуя) последней сценой-казнью в «Танцующей в темноте».
Попутно фон Триер издевается над жанром фильма-катастрофы, облюбованным Голливудом (притом что главным недостатком собственного детища датчанин считает как раз голливудскую приторность).
В «Меланхолии» нет никаких грандиозных массовых сцен, нет обеспокоенного судьбой человечества мирового правительства, ежесекундных экстренных выпусков новостей — ничего такого, что внешне напоминало бы о катастрофе.
Настоящая катастрофа внутри, а её внешнее выражение — спокойно-прекрасно, гипнотизирующе-обворожительно.
Если же «Меланхолия» — притча, то героиня блистательной Кирстен Данст — сам фон Триер, а надвигающаяся угроза — метафора смерти, болезненных фобий, одиночества, всех тех пограничных состояний человека, препарируемых режиссёром с ошеломляющей бескомпромиссностью.
Когда перепуганная Клэр садится за компьютер и вводит в поисковик слово «меланхолия», на экране появляются надписи — «Земля», «Меланхолия», «танец смерти».
В некотором смысле жизнь человека — это и есть его предсмертный танец (о чём писали Ницше и экзистенциалисты).
Люди не желают принимать неизбежность смерти, поэтому их танец — не более чем легкомысленное кривляние.
Но стоит человеку принять эту очевидность — ничто не вечно под луной, — как движения становятся осмысленней, жизнь — короче и потому ценнее, и вот уже перед лицом подлинной трагедии не остаётся ничего, кроме как финального свободного агонического танца.
Джастин обретает свободу и душевное равновесие именно тогда, когда становится окончательно понятно, что апокалипсиса не избежать.
Надвигающаяся Меланхолия для неё абсолютно реальна, она её принимает в то время, как все остальные стараются изо всех сил этой реальности избежать (бесконечно разумный Джон кончает жизнь самоубийством, Клэр, как и подобает западному человеку, мечется во все стороны, пытаясь спрятаться от апокалипсиса в деревне).
Джастин перед лицом смерти ведёт себя так, как все остальные во время свадьбы, а все остальные — как невеста на своём печальном празднике.
Фон Триер в двух частях фильма (свадьба и апокалипсис) сталкивает две реальности: внешнюю и внутреннюю, видимость и подсознание.
Себя-Джастин он обезоруживает перед одной и сближает с другой. Свадьба как факт биографии — рядовое событие в жизни большинства людей; всё, что требуется, — это улыбаться, фотографироваться, чокаться, et cetera.
Но не для Джастин, обычная реальность её пугает, она к ней не приспособлена, и единственное, что могут её друзья и родственники для неё сделать, — бить этой реальностью, как кувалдой, ей по голове (ты должна улыбаться, ты должна быть счастливой…).
Затем песочные часы переворачиваются, и уже близость смерти, хаос, Меланхолия обретают черты единственной Реальности.
Пасуют все, кроме Джастин.
Фон Триер настаивает на том, что внутренняя империя намного реальнее для человека, чем внешняя действительность.
Мир вокруг нас — почти формальность, а мир наших страхов и фантазий — главное содержание человека.
В определённом смысле «Меланхолия» продолжает тему противостояния сознательного и бессознательного, лихо закрученную в «Антихристе».
Разница в том, что в предыдущем фильме фон Триера победило (условно говоря) сознание, но победило с неимоверной долей пессимизма.
Сейчас подсознательное взяло реванш и сделало это в очень оптимистичном свете.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Круглые светящиеся существа и все их помышления.
Что такое пресловутая «духовность»? Три слоя фильма «Марта Марси Мэй Марлен». - Сердца четырех.
«Фауст» Александра Сокурова как завершение тетралогии, четырехчастного проекта о власти. - Дарья Екамасова: «Актёрская профессия — как в омут с головой…».
Исполнительница главной роли в фильме «Жила-была одна баба» — об опасностях съёмочной площадки, о мате в театре и новом видении «Гамлета». - Не блядь, а крановщица.
Три разговора Игоря Манцова и Вадима Касаткина про Александра Миндадзе. Разговор третий: «Магнитные бури». - Живые мертвецы.
Три разговора Игоря Манцова и Вадима Касаткина про Александра Миндадзе. Разговор второй: «Миннесота». - Берсерки и проститутки.
Три разговора Игоря Манцова и Вадима Касаткина про Александра Миндадзе. "В субботу". - Восторги о кино .
Этой осенью в Москве много авторского кино. - Андрей Звягинцев: «Ясное дело, она выбирает кровь».
Беседа режиссёра «Елены» с Игорем Манцовым. - Анатолий Васильев: «Разве то, что дано театру, дано и кинематографу?».
Беседа Зары Абдуллаевой с выдающимся театральным режиссёром Анатолием Васильевым. - Мама — шахидка, папа — Барышников.
Главные «хиты» кинофестиваля «Московская премьера».
