Юрий Алкин родился в Минске в 1973 году. Работает в компании Microsoft, руководит отделом разработки и применения социальных сетей внутри корпораций, живёт в Америке. Но помимо этого он ещё и пишет прозу. В жанрах социальной фантастики и психологического триллера. На днях в издательстве «РИПОЛ классик» вышла книга Алкина «Игры бессмертных: физическая невозможность смерти в сознании живущего», в которую вошли рассказы и роман «Цена познания». Предлагаем вниманию читателя рассказ, давший название этой книге.

Толпы гудят на разные голоса. Одни ворчат недоверчиво, с опаской, словно огромный сторожевой пёс. Такие толпы ждут лишь предлога, чтобы броситься вперёд — рвать, мять и крушить. Другие гудят праздно и беспечно. Их голос сплетается из тысяч голосов — там интересуются, как прошли выходные, предлагают еду и питьё, флиртуют, сплетничают. Третьи вообще не гудят, только откликаются на призывы. Дружно, мощно, разевая рты по команде и исторгая единый многоголосый крик одобрения.

Толпа, собравшаяся на центральной площади Севильи, гудела с любопытством и нетерпением. Вначале все глаза были направлены в центр — туда, где в окружении неподвижных фигур возвышался деревянный столб. Но час спустя внимание ослабло. Толпа была недовольна.

— Никак случилось что.

— Да что там могло случиться — время ещё не пришло.

— Святые отцы знают, что делают. Раз не начинают, значит, надо.

— Может, просто помер?

— Не-е... вчера жив был ещё.

— Припекать начало. А я шляпу дома оставил.

— Ничего, ему больше припечёт.

— Это точно. Огонь, говорят, медленный.

— Ну-у? Медленный? Интересно, сколько продержится?

— А это уж как повезёт. Вот громко ли кричать будет?

— И будет ли?

— Будет, будет. Все кричат.

— Не скажи. Когда прошлым летом на королевской свадьбе жгли, еретик один ни слова не сказал. Уже пузыри на полтела пошли, а всё молчал. Только под конец стонать начал, люди говорили.

— Вот таких как раз и жечь.

— Это точно. В них самое зло.

— Шляпу я дома оставил, вот беда-то. Думал, быстро обернусь. И сынишка стоять устал.

— А громко ли кричать будет? Стоим ведь далеко.

— А вы, сеньор, что скажете?

Высокий человек в не по моде длинном плаще прервал разговор со своим спутником и вполоборота посмотрел на коренастую фигуру в красном кафтане.

— Я полагаю, — сказал он, обнаруживая несвойственное уроженцам Севильи мягкое произношение, — что осуждённый будет кричать громко. И долго. Ветер сегодня тихий, а еретик, как говорят, не сильнее духом, чем любой из нас. Так что, мясник, услышишь ты достаточно.

И он равнодушно отвернулся.

— Высокородный, — с уважением протянул мясник, поворачиваясь к соседу. — Слышишь, говорит как?

Сосед, худой, словно щепка, крестьянин, согласно кивнул, прижимая к себе скучающего мальчонку лет шести.

— Не из наших краёв, видать. Говор-то неместный.

Он посмотрел вверх и тоскливо прибавил:

— А я шляпу дома забыл.

— Ты лучше поменьше языком чеши с этим нездешним, — свистнул под ухом мясника чей-то голос. — Нехорошие он вещи говорит. Опасные. Честных христиан с паршивым еретиком равняет.

Мясник опасливо глянул вправо, упёрся взглядом в человека, с ног до головы одетого в чёрное, и немедленно, словно делаясь меньше ростом, виновато забормотал:

— Да я ничего... Не знаю я его... Только и спросил-то... А равнять никого ни с кем не равнял. Высокородный сказал — с него и спрос. А я только вчера святой Деве жертвовал. Первый раз его вижу. Не знаю я его...

— Вот и не знай, — тихо раздалось в ответ. — Всякое ведь бывает.

— Не знаю, не знаю... — увёл голову в плечи мясник.

— Ну вот опять, — укоризненно сказал человеку в плаще его спутник. — Вечные приключения. Мы же сюда пришли с какой-то целью.

— Цель всегда одна, — вполголоса проговорил человек в плаще, задумчиво глядя на столб. — Только бесполезно всё это, дон Диего. Бесполезно, глупо и, что самое главное, уже полчаса как скучно.

Приземистый дон Диего, лет на двадцать старше своего собеседника, укоризненно покачал головой.

— Бесполезность определяется лишь вашим отношением к делу. Главное...

Что именно он считал главным, узнать не удалось — толпа заволновалась. «Идут! Идут!» — зашелестело вокруг на разные голоса. И точно: разрезая людское море, под звуки церковного гимна на площадь медленно входила процессия. Впереди, неспешно перебирая ногами, вышагивали мощные кони «родственников инквизиции». Всадники грозно вглядывались в толпу — пытались разглядеть малейшие признаки недовольства или сострадания. Торжественно колыхалась тяжёлая чёрная материя штандартов. «Пока-айся... Пока-а-айся, грешник...» — уныло тянули монахи. А между ними, опустив голову и спотыкаясь на каждом шагу, брёл осуждённый. Черти, покрывавшие его санбенито, скалились в толпу, искривляясь вместе со складками одежды в такт шагам. Традиционная зелёная свеча в руке и толстая верёвка на шее дополняли привычный образ.

— Ослаб еретик, ослаб, — сказал кто-то неподалёку от дона Диего. — А ты не греши.

— Папа, а еретик плохой, да? — громко спросил сын крестьянина.

— Плохой, плохой, — испуганно и торопливо заговорил тот, озираясь по сторонам и прижимая вихрастую голову мальчишки к своему бедру. — Хуже не бывает. Я тебе дома сколько раз говорил, что еретики — враги веры истинной. Хуже разбойников. Вчера ещё, помнишь? Каждый день ведь дома говорим...

Человек в плаще обернулся и с некоторым интересом посмотрел на крестьянина. Под спокойным взглядом серых глаз тот совсем разнервничался и уже почти шёпотом повторил:

— Дома говорим... Каждый день, сеньор. Каждый Божий день.

— Вижу, — ответил сероглазый, поворачиваясь в сторону процессии.

— Бесполезно, дон Диего, бесполезно, — сказал он минут двадцать спустя, когда осуждённый уже сидел на грубой деревянной скамье позора возле эшафота. — Опять то же самое. И эта латынь... Они ведь даже не понимают, о чём он говорит.

Над площадью гудел монотонный голос инквизитора. На лицах простолюдинов застыло напряжённое внимание. Как обычно, за грозной проповедью на испанском следовал приговор на латыни, и большинство с трудом улавливало смысл. Наконец приговор был зачитан, и сгорбленная фигура осуждённого двинулась к столбу в окружении монахов.

— Покайся, грешник, покайся, — настойчиво твердили они. — Не упусти последний шанс. Геенна огненная ждёт тебя! Отрекись от ереси, не искушай терпение Господне...

Но осуждённый лишь тряс головой и иногда невнятно мычал.

— Совсем в ереси погряз, — с осуждением сказал мясник. — Покаяться мог бы напоследок, послушать святых отцов.

— Мог бы, — громко согласился сероглазый, не замечая недовольного взгляда дона Диего. — Если бы язык вчера не выдрали. Переусердствовал палач.

Мясник с испугом поглядел на него и только плотнее сжал губы. Тем временем осуждённый прошёл по узкому проходу между грудами хвороста и встал у столба. Палач начал вязать ему руки, ловко орудуя верёвкой.

— Папа, а еретику будет больно? — снова раздался детский голос.

— Будет, будет, — скороговоркой заговорил крестьянин. — И поделом ему. Смотри внимательно — только так с врагами веры и можно.

— А почему он не уйдёт?

— Потому что привязан. Да и кто ж ему даст? Ты смотри, смотри, потом спросишь.

— А ему...

— Да замолчи уже! — с отчаянием прикрикнул отец, косясь на человека в чёрном, который, казалось, был полностью поглощён зрелищем. — Вот ведь послал Бог наказание.

Инквизитор в последний раз поднёс к губам осуждённого распятие и отошёл от столба, задевая сучья и поленья полами сутаны. Двое помощников палача быстро забросали проход, и осуждённый оказался в сплошном коричнево-сером круге. В руке у палача появился факел. Пламени почти не было видно в пронизанном солнечным светом воздухе, и только по колеблющемуся мареву стало ясно, что факел уже зажжён.

— Бесполезно, друг мой, бесполезно, — снова сказал сероглазый.

— Но ведь они не всегда были такими, — горячо прошептал дон Диего, не отводя заворожённого взгляда от факела.

— Поверьте мне, всегда. Всегда были и всегда будут.

— Нет, даже эти, именно эти люди. Они ведь когда-то были детьми. Если бы они могли вспомнить. Хотя бы на миг!

— Зачем же вспомнить? — отозвался сероглазый. — Можно и лучше. Заодно и покончим с этими давними спорами. Только всё это напрасно.

И он, будто что-то вспоминая, прикрыл веки.

— Не смейте этого делать, — неожиданно веско сказал дон Диего, глядя на него. — Во-первых, это просто запрещено. Во-вторых, это бессмысленно. Вы меня слышите? Не смейте этого...

Палач опустил руку с факелом. И в этот момент сероглазый внезапно выпрямился и, словно стряхивая с пальцев невидимую воду, резко выбросил пальцы правой руки. Словно тяжёлый вздох пронёсся над площадью. И стало очень тихо.

Собравшейся с утра толпы больше не было. Вместо неё площадь заполняли дети. Море детей. Они стояли, щурясь от яркого солнца, и на их лицах не было ничего, кроме недоумения. Лет пять-шесть, не старше. Мальчики и девочки. Одетые так, будто они пришли поиграть во взрослых. Крошечные костюмы ремесленников, потрёпанные одежды крестьян, мундиры солдат, нарядные платья знати, рясы монахов сплетались в пёстрый узор. А в центре площади, которая теперь казалась ещё огромнее, стоял у столба мальчик со связанными за спиной руками. С его длинного, до пят, санбенито смотрели ехидные смеющиеся рожи. Ветер ласково шевелил каштановые волосы. По перекосившемуся сморщенному лицу видно было, что сейчас он заплачет. Ставшая очень высокой стена поленьев у столба отделяла его от группы детей в чёрном. Возле них, широко расставив ноги и с трудом удерживая факел, стоял крепко сбитый лобастый мальчик в костюме палача. Он не отрываясь смотрел на столб и шевелил губами. Площадь безмолвствовала — только вдалеке поскрипывала мотающаяся на ветру створка ставен да всхрапывали стреноженные лошади.

— А-а-ааа... А-а-ааа... — вдруг протяжно и тонко закричал мальчик у столба. — Ма-ма!

Как будто не было этого всеобщего оцепенения — площадь мгновенно пришла в движение. Мальчик-палач, отбросив факел, принялся разгребать хворост. От дрогнувшей группы в чёрном отделилась фигурка и, волоча за собой тяжёлое распятие, кинулась к нему на помощь. Остальные бросились врассыпную.

— Мама! Мама! — всхлипывания толпы уже сливались в многоголосый плач. Кто-то громко завизжал.

— Хватит! Сейчас начнётся давка! — страшным шёпотом сказал мальчик, стоявший на месте дона Диего. Рослый сероглазый мальчуган кивнул и, не отрывая взгляда от того, что происходило у столба, снова стряхнул невидимые капли.

— Ну, дела, — прогудел низкий бас мясника, когда гул немного утих и стали слышны отдельные голоса. — Спаси и сохрани, Господи... Спаси и сохрани.

— Как же это? — слышалось вокруг. — Ведь дети были, дети!

— Нечистый попутал... Все его дела. Не зря этих жгут.

— А руки-то какие были! Руки!

— Почудилось, почудилось всё. Жарит страшно, вот и привиделось.

— А ну отойди! Куда прёшь-то? Куда прёшь?

— Смотрю, а жена — дитё малое. Как есть дочка наша.

Только ростом пониже будет.

— Не верю я этому. Не могло этого быть. Не могло!

— Говорю же: почудилось.

— Да куда ты всё время прёшь, скотина?

— Смотри, смотри! Да не туда — на столб.

А у столба по-прежнему стоял со скрученными руками осуждённый. Ничто, кроме коротких каштановых волос, не выдавало в нём ребёнка, который минуту назад испуганно звал маму. Запавшие глаза, обведённые тёмными кругами, тоскливо смотрели на помощников палача, которые заботливо поправляли разворошённый хворост. Подобравший же факел палач стоял в нерешительности. Он искоса поглядывал на инквизитора, переминался с ноги на ногу, но не зажигал костёр.

— Что стоишь? — инквизитор грозно надвинулся на него. — Не знаешь, что с осуждёнными еретиками делают?

Палач смиренно опустил голову.

— Но... когда мы были детьми... — неуверенно начал один из монахов.

И тут же замолчал, словно осознав нелепость своих слов.

— Когда мы были детьми, — каркающим голосом сказал инквизитор, — мы не знали, что есть наш долг! Испугались? Духом ослабли? Искушение снизошло на нас, свыше ниспосланное. Веру нашу проверить, души укрепить — вот что таинство это сделать должно. Твёрже камня веру сделать! Сомневающихся указать, — многозначительно добавил он, взглянув на монаха, а затем обводя взглядом притихшую толпу. — А ну, палач! Что медлишь? Или на его место захотел?

И огонь факела лизнул радостно вспыхнувший хворост.

* * *

— Бесполезно. Всё бесполезно, — с горечью сказал человек в плаще, глядя на костёр и фигуры, суетливо подкидывающие ветки. — Обречены.

Дон Диего покачал головой, тронул его за локоть и едва заметно кивнул в сторону стоящего неподалёку крестьянина. Тот со странным упрямым выражением, не отрываясь, смотрел на пляшущие языки пламени. А его судорожно напряжённые ладони плотно закрывали глаза сына.

ОТПРАВИТЬ: